ЛЕОНАРДО ДА ВИНЧИ
Къибирти Амурхани тæлмац
ХÆЛАУР ÆМА КЪИМА
Хæлаур æртæ хатти исбидта бæлæси æхсæнти е ’взестæ тунæ. Фал æй къима мæстæй мардта, æ зæрдидзæбæхæн ин, ниллæгути тæхгæй, æ базури нидзæвдæй æ тунæ ратонидæ.
— Цæмæннæ мæ уадзис косун? – мæстгунæй æй бафарста хæлаур. Æз дæ ести хъор кæнун?
— Да фур налатæй дин кæрæнттæ нæййес! – ницъцъæбар-цъубур ‘ймæ кодта къима. – Де ‘нæзингæ тунæ ба мæлæтхæссæг скъæппæг æй саскъитæ æма биндзитæн.
— Ка, ка, фал ду ба уæхæн дзубанди куд кæнис? Мæнæй цæмæй хуæздæр дæ? Бонсауизæрмæ игон къæботтæй тæхис æма еци листæг саскъитæмæ дæ гъæлæс игонæй дарис, исафис сæ. Ду уой кæнис зæрдидзæбæхæн. Æз ба хъиамæт кæнун, уафун листæг тунтæ. Æма мæмæ, мæ раст хъиамæтмæ, еу ескæд æрбафтуйуй, тунæмæ ку бахауй, уæд. Гъе уотæ алли хатт дæр: æ цæсти æдкъуала бæласæ кæмæн фæууй, е инней цæсти æрдо бауинуй.
ПАУК И СТРИЖ
Трижды паук был вынужден натягивать между деревьями свою серебристую паутину, и всякий раз, пролетая на бреющем полёте, стриж-насмешник разрывал крылом его сети.
— Почему ты мешаешь мне работать? — возмущённо спросил паук. — Разве я тебе помеха?
— Да ты само воплощение коварства! — прощебетал стриж в ответ. — А твоя паутина-невидимка — смертельная ловушка для насекомых.
— Тебе ли, братец, говорить такие слова? — подивился паук. — Чем же ты лучше меня? Днями напролёт носишься с открытым клювом и хватаешь направо и налево тех же букашек, о коих теперь так печёшься. Для тебя это занятие вроде забавы. Я же тружусь изо всех сил, тку тонкие нити и плету из них кружево. В награду за радение и честный труд получаю добычу, когда она попадает в сети.
Каждый горазд судить другого, смотря на мир со своей колокольни
УАРИЙ ÆМА БАБУЗ
Уарий, бабузтæбæл цауæнгæнгæй, алкæддæр хъæбæр исмæстгун уида. Еци нард налæттæ æй алли хатт дæр расауионцæ. Уарий æхе донмæ ку рауадзидæ æма, гъа, нуртæккæ ин æ нихтæ æ рагъи ниссадздзæнæй, зæгъгæ, уотæ ба бабуз æхе ниннихъолидæ.
Еу сæумæ бабæй уарий исфæндæ кодта æ нивæ бавзарун. Цади сæрти еу къуар зилди æркæнгæй, исбæрæг кодта æ амæттаг. Æ базурта бангон кæнгæй, æхе урдугмæ рауагъта. Уотæ хаудтæй, цума цъеуæхсæнæй дор рахстинкиндæй. Фал бабæй, æ тæккæ фиййи бунæй, бабузæн бантæстæй æхе ниннихъолун.
— Аци хатт ба мæ дзæмбути уодзæнæ! – бавзиста ймæ мæстгунæй уарий æма æхе æ фæсте ниннихъулдта.
Бабуз тогдзухи дони уингæй, æхе фæссайдта, уæдта иснакæ кодта хæрдмæ. Ами уотидæй арви цъæхмæ истахтæй. Нур дондзæлвæ уарий ба æхе и цадæй исфæлгаунгъон нæбæл адтæй. Æнæнивæ цауæйнони сæрти бабуз цалдæр хатти арзилдæй, уæдта ймæ игъæлдзæгæй æргъæр кодта:
— Хуæрзбон, мæ лимæн! Æз дони куд дзæбæх накæ кæнун, уотæ дæу арви тæхун дæр фæразун. Ду ба мæн цади фенод уодзæнæ. Иннæ хатма зундгиндæр уо!
СОКОЛ И УТКА
Всякий раз, охотясь на уток, сокол выходил из себя. Эти жирные плутни постоянно надували его: в самый последний миг, когда он готов был вонзить свои когти, они успевали нырнуть под воду и оставались там гораздо дольше, нежели он мог недвижно продержаться в воздухе, ожидая их появления.
В то утро сокол решил вновь попытать счастья. Сделав несколько парящих кругов, хищник оценил обстановку и точно наметил очередную жертву. Сложив крылья, он устремился вниз, словно камень, выпущенный из пращи. Но перед самым его носом утка успела нырнуть в воду.
— На сей раз тебе несдобровать! — крикнул разозлившийся сокол и нырнул вслед за ней.
Увидев хищника под водой, утка ловко отпрянула в сторону и тут же юркнула вверх. Выскочив на поверхность, она как ни в чём не бывало взмахнула крыльями и полетела, а отяжелевший сокол никак не мог выбраться из воды.
Пролетая над незадачливым охотником, барахтающимся в воде, утка весело прокричала сверху:
— Прощай, кум! Я в твоём небе чувствую себя, как в воде, а ты в моём озере захлебнёшься! Впредь будешь умнее.
ÆДОНУГ ХÆРÆГ
Еу лæгмæ адтæй уæздæн, косагæ хæрæг. Фæскуст арæх рацæуидæ дон ниуазунмæ. Мæнæ бабæй нур дæр æрбацудæй донгонмæ, æдонуг адтæй. Фал цади и бабузтæ æхцæуæн гъазт кодтонцæ, сæ базуртæй æрдзæф кæнгæй, хъæбæр ислæкъун кодтонцæ дон.
Кæд хæрæг, е’ донугæн нæбæл бухстæй, уæддæр ниуазунмæ фæггæдзæ кодта, фæрсæрдæмæ рацудæй æма æнгъæл кастæй. Уæдмæ бабузтæ æрсабур æнцæ, исхизтæнцæ донæй, - рандæнцæ. Хæрæг бабæй нæуæгæй æхе раздахта донмæ, фал ма лæкъун адтæй. Æма бабæй сæбургæй раеуварс æй.
— Цæмæннæ ниуазуй? – бафарста цæмæдес хæпси бæдолæ æ мади, хæрæги уагмæ кæсгæй. – Гъенур дууæ хатти бацæуй хъуммæ æма фæстæмæ раздæхуй.
— Е ба уомæн уотæ ‘й, - исдзуапп ин кодта мадæ хæпсæ, - хæрæг æдонугæй ку мæла, уæддæр цъумур донмæ не ‘ргубур кæндзæнæй. Ниббухсдзæнæй, ниггæдзæ кæндзæнæй, цалинмæ дон цæстисуги хузæн не ‘срæсог уа, уæдмæ.
— Ехх, ци хъæбæр хеваст æй!
— Нæ, мæ бæдолæ, хеваст нæ ´й, фал хъæбæр гæдзæгæнагæ, балæдæрун ин кодта хæпсæ. – Хæрæг ба ‘й ниббухсдзæнæй цийфæнди маст æма зиндзийнæдтæн дæр. Хеваст ба ‘й фæххонунцæ, æхуæдæг бухсунгъон ка нæ ‘й, етæ.
ЖАЖДУЩИЙ ОСЁЛ
У одного человека был благовоспитанный, работящий осёл. После работы он часто ходил на водопой. В положенное время осёл пришёл на водопой. Но утки на пруду так раскрякались и разыгрались, хлопая крыльями, что замутили всю воду.
Хотя осла мучила нестерпимая жажда, он не стал пить и, отойдя в сторонку, принялся терпеливо ждать. Наконец утки угомонились и, выйдя на берег, ушли прочь. Осёл вновь подошёл к воде, но она была ещё мутная. И он опять отошёл с понурой головой.
— Мама, почему же он не пьёт? — спросил любопытный лягушонок, заинтересовавшись поведением осла. — Вот уже дважды он подходит к пруду и отходит ни с чем.
— А всё потому, — ответила мама-лягушка, — что осёл скорее умрёт от жажды, нежели притронется к грязной воде. Он будет терпеливо ждать, пока вода не очистится и не станет прозрачной.
— Ах, какой же он упрямый!
— Нет, сынок, он не столько упрямый, сколько терпеливый, — пояснила лягушка. — Осёл готов сносить все тяготы и огорчения. А упрямым его величает всяк, кому самому недостаёт выдержки и терпения.
