Национальная школа в условиях реформы 1930-х гг.
Научным подспорьем качественного развития школы можно признать и объединенную конференцию Северной и Южной Осетии по вопросам языкового строительства, которая состоялась 15 мая 1934 г. Конференция предложила проводить последующую работу по «коренизации» школы на едином литературном языке, в качестве которого был принят иронский диалект осетинского языка. Приверженцы пристрастных политических оценок, исходя из абсолютизации «страшного десятилетия культа личности», склонны видеть в утвержденных на бюро Северо-Осетинского обкома ВКП(б) 8 июля 1934 г. решениях отмеченной конференции отправную точку для наступления на диалекты как на этап в государственной языковой политике. Однако и в данном случае невозможно игнорировать материалы, свидетельствующие, например, о сохранении преподавания в начальных школах на Дигорском диалекте, печатание районной газеты «Сурх Дигора», возможности молодым литераторам публиковаться на своем диалекте (хотя справедливости ради следует признать, что их призывали скорее овладевать литературным языком). Причем по всем вопросам языкового строительства и издательской работы предписывалось осуществлять широкие контакты с Южной Осетией.
Доказательством служит и «согласованная» рекомендация указанной объединенной конференции 1934 г. о продолжении курса на завершение коренизации неполной средней школы в 1937/38 учебном году и всей осетинской средней школы к 1940/41 учебному году. В целом, как бы то ни было, фактом остается коренизация 1930-х гг. как реализованный курс на национализацию образования и ликвидацию неграмотности на национальной территории. При этом мы не можем игнорировать свидетельства, указывающие на нарастание с середины 1930-х гг. «рекомендательных» форм осуществления нового курса в образовательной и языковой политике. К примеру, на Межобластной конференции по языковому строительству 1936 г. прозвучало предложение об увеличении сроков изучения русского языка, расширении объема часов по учебным планам «для наилучшего усвоения русского языка». В этой связи неслучайными оказались приведенные факты преподавания в отдельных местах предметов «на каком-то смешанном русско-осетинском языке-жаргоне». Как организационные издержки языковой составляющей политики коренизации они отчасти послужили переводу в 1938 г. осетинской письменности с латиницы на русскую графику. Участники образовательного процесса положительно отреагировали на этот перевод, поскольку русская графика облегчила параллельное обучение детей на двух языках. В то же время, в осетиноведении зафиксирован «перерыв в традиции», который замедлил распространение грамотности на родном языке. Кроме того, реформа графики приобрела в Южной Осетии национально-политический окрас из-за перевода осетинской письменности на грузинскую графику, отдалив две части Осетии в перспективах культурной самоидентификации. Тем не менее, курс на коренизацию школы сохранялся. В декабре 1940 г. на заседании бюро обкома ВКП(б) и СНК СОАССР было принято решение, согласно которому с 1941/42 учебного года намечалось ввести преподавание на осетинском языке в 5-7 классах. Одновременно Наркомпросу республики поручалось начать подготовительную работу к переводу на родной язык преподавания с 1944/45 учебного года 8-10 классов. Начавшаяся Великая Отечественная война отодвинула на второй план многие реформаторские проекты, к которым вернулись уже в первые послевоенные годы.
На новом этапе развития школы среди части местной интеллигенции идея коренизации была столь популярной, что в некоторых сельских школ предприняли конкретные шаги по ее реализации. К тому же был пример соседней Кабардинской АССР, где после войны в национальной школе ввели обучение на родном языке до седьмого класса включительно.
От коренизации к денационализации школьного образования. Однако идея реализовать план создания осетинской семилетки иссякла к началу 1950-х гг., так как энтузиасты якобы «исчерпали себя». Между тем, интрига вокруг «неудачной» попытки создания семилетней школы объяснялась не отсутствием, как могло показаться, тщательно разработанной по ней государственной программы, финансовой, научно-методической базы. Ситуация изначально складывалась не в пользу сторонников перевода обучения в семилетней школе на родной язык, не столько по некоторым местным обстоятельствам, сколько по важнейшим общегосударственным причинам.
Как уже отмечалось, осетинское общество, в частности, национальная интеллигенция никогда не были едины в оценке целесообразности и перспектив создания национальной школы. К тому же отсутствовали условия к ее реализации. Не удалось решить проблему подготовленных кадров учителей, способных на профессиональном уровне преподавать учебные дисциплины на осетинском языке. Ощущался острый недостаток в учебной литературе, особенно по предметам естественного цикла: физике, химии, биологии и другим. Практически отсутствовала методика преподавания предметов на родном языке.
И все же, отказ от плана коренизации семилетней школы в начале 1950-х гг. объяснялся не только отсутствием достаточных материально-технических, учебно-методических оснований и не противодействием со стороны общества или иными факторами. Он был обусловлен изменением политических акцентов национальной политики в СССР и формированием новых подходов к решению национальных вопросов. Страна, недавно вышедшая из тяжелейшей войны, переживала бурные интеграционные процессы в экономике, интенсивную миграцию населения. Изменилось и представление о месте Советского государства на политической карте мира. Оно превращалось в символ мировой системы социализма, ее объединяющий центр.
См.: Цориева И.Т. Культура и время: отражения. Из истории науки, образования, литературы и искусства в Северной Осетии (1920- 1980-е годы): монография / И.Т. Цориева; Северо-Осетинский институт гуманитарных и социальных исследований им. В. И. Абаева – филиал Федерального государственного бюджетного учреждения науки Федерального научного центра «Владикавказский научный центр РАН». – Владикавказ : СОИГСИ ВНЦ РАН, 2024. – 488 с.
