Датировка склеповых сооружений горной Осетии

Датировка склеповых сооружений горной Осетии. Мнения Уваровой, Сысоева и Байерна о времени происхождения склепов нагорья Кавказа, в частности горной Осетии. Некоторые замечания по поводу мнений названных авторов. Боевые башни и древние церковные сооружения, как источники датировки склеповых сооружений горной Осетии.

Разно датируются учеными склеповые сооружения горной Осетии. По мнению гр. Уваровой, склепы горной Осетии, судя по вещам, в них находимым, не могут быть древнее двух или трехсот лет до нашего времени, хотя в другом месте тот же автор чеченские склепы датирует по предметам, описанным В. Миллером, XII—XIII веками нашей эры.
Названные склепы на реке Индыше и Мардже (на территории Карачая), аналогичные по конструкции осетинским склепам, но отличающиеся от последних лишь своими меньшими размерами, по мнению. Сысоева, не древнее чем 500 лет до нашего времени. Любопытно отметить, между прочим, что карачаевцы, по словам Сысоева, эти надземные склепы считают своими, «но вместе с тем они не дорожат ими». Последнее обстоятельство и дало основание Сысоеву думать, что названные гробницы не принадлежат карачаевцам. Байерн, исследовавший, главным образом район Мцхета, относит подземные склепы названного района, ничем не отличающиеся от подземных склепов горной Осетии, напр., Лаца, Кобани, Дзвгиса и др. к первым векам нашей эры.
Таковы приблизительно мнения перечисленных ученых по вопросу о времени происхождения кавказских склеповых сооружений вообще и осетинских в частности. Эти мнения, на мой взгляд, страдают некоторыми существенными в методологическом отношении недочетами, заключающимися, во-первых, в обобщении вопроса, во-вторых, в пользовании исключительно инвентарем склепов для их датировки и, в-третьих, в игнорировании местных условий. Осетинские склеповые сооружения, как мы видели в главе, специально посвященной их описанию, представляют собою слишком большое разнообразие и в типах, и в вариантах, чтобы говорить o них огульно, вообще. Осетинские склепы делятся на три большие группы (надземные, полуподземные и подземные), которые резко отличаются друг от друга не только по форме и способу хоронить в них покойников, но по-видимому и по времени возникновения.
Вещи, находимые с покойниками, на мой взгляд, не всегда могут быть надежным материалом для датировки кавказских склепов вообще и осетинских в частности, а тем более, когда эти вещи не местного, а иноземного происхождения. Конечно, я далек от мысли совершенно отрицать значение вещей вообще, как датировочного материала, но, мне кажется, все же нельзя полагаться исключительно на вещи, когда мы имеем дело с кавказскими погребениями. Вещи из кавказских могил могут нам сказать, раньше какого времени они не могли появиться на Кавказе, но о продолжительности их бытования на Кавказе или о времени, когда та или иная вещь могла попасть в могилу с покойником, а, следовательно, и о времени данного погребения, едва ли можно судить по одним лишь вещам, если разрешению этого вопроса не помогут исторические и антропологические данные. И в этом отношении совершенно справедливо отмечает Б. В. Лунин обособленность прежней археологии от других смежных научных дисциплин и ставит своевременно вопрос о необходимости постоянной связи археологии с геологией, палеонтологией, антропологией, этнографией, этнологией и другими научными отраслями. „В захолустье всегда придают огромную цену таким вещам, которые в них с трудом попадают: их берегут, как драгоценность, передают из поколения в поколение, и вообще эти вещи там держатся несравненно долее, чем в тех странах, где их можно всегда иметь на рынке. Этим и объясняется, что какая-нибудь красивая фибула, сработанная, положим, в ІІІ веке нашей эры и попавшая в Кавказские горы, могла там сохраниться, передаваемая из поколения в поколение, в 4 и 5 столетии и, может быть, лишь следующем веке попасть в могилу".
Отсюда ясно, что при определении степени древности того или иного предмета, найденного в Кавказских склепах, нельзя руководствоваться, игнорируя местные условия, формальным археологическим методом, действительным, напр., для Западной Европы. „Нельзя терять из виду, что международные сношения руководились не географическими градусами, а удобством путей сообщения. А в этом отношении Кавказ всегда был труднодоступным захолустьем, лежавшим вдали от культурных центров и потому уже a priori можно предположить, что какие-нибудь изделия моды, в роде фибул, носимые в известный период в культурных странах, доходили уже гораздо позже к дикарям Кавказских ущелий". Благодаря такой оторванности Кавказа от культурных центров, можно было наблюдать употребление луков и стрел у западных кавказских горцев (черкесов) еще в 20-х, 40-х годах прошлого столетия. Даже и до сих пор нередко можно встретить в живом осетинском быту предметы домашнего обихода, напр., большие деревянные замки или пивоваренные котлы на 25 и больше пудов зерна, которые восходят к глубокой древности, но сохранились они, будучи передаваемы из поколения в поколение, и до наших дней.
Ясно, что такие предметы не являются вполне надежным источником для датировки того или иного памятника; они могут ввести исследователя в большое заблуждение, так как, будучи сами по себе весьма древними, могут попасть в могилу или склеп значительно позже.
Наиболее надежным источником для датировки осетинских склепов надо признать, мне кажется, 1) боевые башни и 2) древние церковные сооружения на территории горной Чечни, Ингушии и Осетии, которые, судя по архитектурным формам и технике выполнения, имели, по-видимому, большое влияние на формы склеповых сооружений горной Осетии. Правда, не все склепы можно связать с боевыми башнями и с древними церковными сооружениями. Например, нельзя связать с ними полуподземные склепы, близко примыкающие по форме к полупещерным и подземным склепам, датируемым Ф. Байерном, по крайней мере, в районе Мцхета, первыми веками нашей эры. Полупещерные склепы Кобани и Дзвгиса, а также подземные склепы Лаца, приписываемые осетинскими преданиями легендарному народу „царца“, очевидно, одного и того же возраста и являются, по-видимому, наиболее древними в системе склеповых сооружений горной Осетии. Что же касается полуподземных склепов, которые осетинами утилизировались до недавнего времени для погребальных целей, то, может быть, только в некоторых экземплярах они восходят к XV-XVI вв., но основная их масса не древнее 2-х или 3-х сот лет до нашего времени.
При датировке склепов башенного типа с пирамидальными ступенчатыми или гладкими крышами нужно исходить из осетинских боевых башен, поскольку названные склепы по форме примыкают к ним. Осетинские башни до сих пор не датированы, но не так далеко будем мы от истины, если скажем, что, они стали возникать с того момента, когда осетинский народ окончательно был вытеснен из северо-кавказской равнины и заперт в горных ущельях кабардинцами, пришедшими со стороны Крыма в XIV веке. С XIV века начинается беспрерывная борьба между осетинами и кабардинскими феодальными князьями, которые, объявив осетин своими данниками, хотели подчинить их себе. По-видимому, кабардинские князья, по свидетельству осетинских преданий1), отправляли в горную Осетию не раз и не одну военно-карательную экспедицию для фактического утверждения своей власти над осетинами, которые упорно сопротивлялись проникновению кабардинского влияния. В эту бурную эпоху для охраны подступов к ущельям и вообще своих пределов осетины воздвигали боевые башни на важных в стратегическом отношении пунктах. Таким образом, боевые башни осетин северного нагорья относятся к XIV веку. К этому же времени, очевидно, относятся и 4-х угольные склепы башенного типа с 4-х скатными крышами.
Отдельно надо рассматривать вопрос о времени происхождения продолговатых, с двускатными (гладкими или ступенчатыми) и плоскими крышами, склепов, которые, как было сказано выше, совершенно сходны по внешнему виду, (а в некоторых экземплярах даже и по внутреннему), с древними церковными сооружениями.
Если мы сравним с известной нузальской церковью продолговатые склепы с гладкими и ступенчатыми крышами, или с Галиатской и Дзвгисской церквами склепы с двускатными довольно плоскими крышами, то генетическая связь между древними церковными и склеповыми сооружениями как будто становится бесспорной.
У гр. Уваровой возник даже вопрос о первоначальном предназначении нузальского сооружения. "Очень вероятно говорит она, что церковь эта, по своей тесноте, служила или часовней, или предназначалась первоначально в усыпальницы". Но необходимо оговориться, что в нагорной полосе нередко можно встретить церкви и значительно меньших размеров, чем нузальская, так что малые размеры этого сооружения еще не дают достаточных оснований не считать его церковью по внешнему виду и по технике выполнения оно настолько похоже на продолговатые склепы с двускатными крышами, что действительно трудно отличить его в группе склепов, ему подобных.
Это обстоятельство также как будто говорит о тесной связи склепов с древними церковными сооружениями. Время возникновения этих древних церквей, очевидно, и будет, правда, весьма приблизительной датой происхождения продолговатых склепов с двускатными крышами.
Говоря о древних церковных сооружениях, я имею в виду, главным образом, древний грузинский храм Тхаба-ерды (т. е. храм „2-х тысяч святых") в Ингушии, нузальскую церковь св. Георгия, Дзвгисскую св. Георгия и, наконец, Галиатскую церковь  Юси-дзуар или Авд-дзуар („Седьмая церковь"), которые датируются следующим образом.
Храм Тхаба-ерды датирован известным знатоком грузинской эпиграфики Д. 3. Бакрадзе началом IX века (830 г.), Нузальская, Галиатская и Дзвгисская церкви, по мнению некоторых ученых и народным преданиям осетин, как будто относятся ко времени грузинской царицы Тамары, т. е. к ХІІ веку.
Таким образом, приходим к выводу, что продолговатые склеповые сооружения горной Осетии (а может быть, и всего нагорья) по времени сооружения, по-видимому, не уступают в древности церковным сооружениям, и, следовательно, можно их датировать XII-ХІІІ вв.

Выводы.
1) Склеповые сооружения горной Осетии, независимо от их основных форм и вариантов, за исключением, быть может, подземных и полупещерных, вопрос о национальной принадлежности которых остается открытым, связаны с предками нынешних осетин и воздвигались или самими осетинами, или, по их заказу, ингушами соседних ущелий, славившимися в древности, как отличные мастера по постройке каменных сооружений.
2) Основными причинами, вызвавшими к жизни склеповые сооружения и обычай хоронить в них покойников, были, во-первых, малоземелие в нагорной полосе, особенно обострившееся в средние века, в связи с уходом всего осетинского народа и, по-видимому, в значительной части ногайского населения с Северо-Кавказской равнины в ущелья нынешней горной Осетии, под напором многочисленного кабардинского народа, и, во-вторых, культ мертвых и вытекающие из него представления народа о загробном мире, недопускавшие, очевидно, погребения умерших в земле.
3) Склепы горной Осетии утилизировались местным населением на протяжении веков, почему погребения, обнаруживаемые склепами, относятся не только к разным временам, промежутки между которыми исчисляются в некоторых, случаях целыми столетиями, но и к разным народам: осетинам и ногайцам.
4) Основным контингентом погребения в осетинских склепах надо признать безусловно осетин, но, параллельно с осетинами, склепами, главным образом, башенного типа широко пользовались и ногайцы, бытование которых в горах Осетии, в продолжение ста или двухсот лет, как будто устанавливается как некоторыми трупами из склепов, так и местными преданиями.
5) Культура склеповых сооружений Осетии не северного, а южного происхождения и своими корнями восходит ко времени расцвета христианства среди горцев Северного Кавказа, т. е. к раннему средневековью, когда, по инициативе грузинского царства, стали возникать в северном нагорье христианские церкви, послужившие впоследствии прототипами склеповых сооружений.

См.: Георгий Кокиев. Склеповые сооружения горной Осетии (Историко-этнологический очерк). Владикавказ, 1928 г.