Г. Цаголов
ОСЕТИНСКАЯ ПИСЬМЕННОСТЬ
(историческая справка)
Через три года исполнится ровно 120 лет с того знаменательного в жизни осетин момента, когда увидела свет первая книга на их родном языке.
Первенцем книжной литературы осетин является перевод книги «Начальное учение человеком, хотящим учитися книг Божественного Писания». Книга эта вышла в 1798 году в Москве и содержит рядом с осетинским переводом церковнославянский текст. Напечатан осетинский перевод кириллицей. История появления этой книжки такова. В 1744 году грузинское духовенство в целях более успешного распространения христианства в Осетии учредило в г. Моздоке миссионерское общество, носившее первоначально название «Осетинского подворья», но вскоре, затем, переименованное в Осетинскую комиссию. Работа комиссии, надо полагать, подвигалась не совсем успешно.
В течение первых двух десятилетий ею было присоединено к православной церкви сравнительно немного. Но и эти «новокрещенные осетинцы», как их именуют документы того времени, оказывались, видимо, плохими христианами. Из указа Императрицы Екатерины Второй, данного 27 июля 1771 г. на имя Астраханского губернатора г.-м. Якоби, видно, что так, по крайней мере, отзывалось о «новокрещенных» тогдашнее кавказское начальство. «Единогласное предъявление почти всех бывших поныне начальников, - читаем мы, между прочим, в указе, - не предполагает, однако же, в том (т. е. в принятии христианства «новокрещенными») ни малейшей пользы и прочности, по причине грубого сих людей состояния и неспособности их принимать христианской истины и приступать к оным со внутренним удостоверением, крестясь, большей частью из корыстолюбия для определенного на такой случай снабдения и оставаясь потом в прежнем своем нечестии и своеволии» (свящ. А. Гатуев. «Христианство в Осетии». С. 29). Мы будем, однако, ближе к истине, если предположим, что не «неспособность принимать христианскую истину» со стороны «новокрещенных» тут была виновата. «Способность», несомненно, оказалась бы здесь налицо, если бы самая постановка проповеди христианского учения находилась в более удовлетворительном состоянии, чем это было в действительности. На неудовлетворительное состояние проповеди христианства указывает, по крайней мере, сам Святейший Синод. В инструкции, преподанной синодом в том же 1771 г. осетинскому «протопопу» с духовенством, отмечается, например, «худое поведение», в котором «до ныне находилось обращение иноверцев в христианскую веру в осетинском народе», «Святейший Синод полагал, что «сие самое призошло не от чего иного, как от худого самих проповедников поведения». В чем выражалось это «худое поведение» проповедников? В инструкции своей Синод говорит о «притеснениях», «делавшихся» проповедниками в отношении осетин, о «делаемых» «под разными видами привязках» и т. д.
На первом месте в этом перечне проявлений «худого поведения» стоит, однако, следующее: проповедники, оказывается, «проповедуют на русском и грузинском языках тем, которые их не знают». Итак, вот, главным образом, то обстоятельство, которое тормозило успешный ход проповеднической деятельности среди осетин. Вернейшим средством сделать для осетин доступными истины христианского учения мог быть родной язык, и как раз это самое средство отсутствовало в проповеднической деятельности. Чтобы устранить такое обстоятельство, нужно было, следовательно, создать проповедников среди самих осетин, нужно было облечь евангельское слово в понятную для всех родную речь устную и письменную. В этих целях в Моздоке организована была прежде всего школа при Oceтинской духовной комиссии. Наиболее способные ученики этой школы, успешно окончившие в ней курс, посылались для продолжения образования в Астраханскую духовную семинарию.
«В 1784 году в названной семинарии, говорит священник Гатуев в указанном уже труде, было 9 человек из осетин; по сказанию стариков один из них Хетагуров, был впоследствии священником в Наре». С созданием деятелей проповедничества из самих осетин возможно было думать и об издании книг на осетинском языке, необходимых для упрочения истин Христовой веры в народе. В 1793 г., по повелению императрицы Екатерины II, в целях более успешной постановки проповеди христианства среди осетин, была учреждена в Моздоке архиерейская с консисторией при ней. На должность епископа был назначен Гай, состоящий архимандритом при Грузинском посольстве. Моздокский епископ считался в то же время и начальником Осетинской духовной комиссии. При этом-то первом моздокском епископе и увидел свет первенец осетинской книжной литературы, название которого мы привели выше. Епископ Гай был грузин по происхождению. Утверждают, что он был знаком с осетинским языком. Утверждают также, что ему принадлежала не только инициатива перевода «Начального учения человеком, хотящим учитися книг Божественного Писания», но и самый перевод.... Возможно, конечно... Но еще возможнее кажется нам, что работа по переводу книги была выполнена кем-либо из тех первых интеллигентных осетин, которые к тому времени окончили уже курс в Астраханской духовной семинарии. Книгу эту в настоящее время достать невозможно. Если она и сохранилась где-нибудь, то в виде никому ненужного давным-давно забытого архивного мусора, мирно тлеющего на чердаке или в грязном сыром подвале какого-либо учреждения. Сказать что-либо об этой книге при таких условиях, конечно, очень трудно...
Газ. «Терские ведомости». 1915. № 240
На каком наречии осетинского языка он весь был сделан? Насколько удачным оказался самый перевод?.. Веских указаний по этим вопросам нам не удалось встретить в имеющихся в нашем распоряжении данных. Отмечая изданный Осетинской духовной комиссией перевод «Начального учения человеком, хотящим учитися книг Божественного Писания» как первый, в хронологическом смысле, памятник осетинской письменности, мы должны, однако, оговориться здесь, что имеем в данном случае в виду письменность, так сказать, книжную. Что касается вообще попыток прибегать в нужных случаях к письму на родном языке, то таковые, судя по некоторым данным, имели в Осетии место значительно раньше. «В Кубанской области, в ущелье Зеленчук, - читаем мы в том же труде священника А. Гатуева, - на правом берегу реки найдены следы города осетинского, который в глубину ущелья с северо-востока к юго-западу простирается на 7 верст, с тремя храмами византийского типа; на кладбище найдена каменная плита 2 ар. 2 вер. высоты и в толщину 2-27 г с изображением креста и с надписью на дигорском наречии осетинского языка греческими буквами... Эта плита имеет древнее происхождение. Ученый Миллер, знаток Осетии, надписи дает цифру 6200 л. от сотворения мира или 692 г. до Рождества Христова [16] и говорит, что при императоре Льве Мудром между епархиями, подчиненными византийскому патриарху, 62 считалась «Аланея» [17], (греки называли осетин «аланами»)... В надписи есть слова дигорские. Очевидно, осетины вели греческие письмена и делали попытки выражать ими звуки родного языка своего» («Христианство в Осетии», 11). Предположения священника Гатуева нужно признать вполне основательными. Греки, проповедуя христианство среди осетинского населения и одновременно с этим поддерживая с ним живые торговые сношения, несомненно должны были оказывать на него сильное культурное влияние. Среди осетин распространялось ими не одно только христианство и не одни товары, вывозимые из метрополии, но и грамотность и иная культура греческая. Найденная в Кубанской области каменная плита свидетельствует не только о том, что еще за 1200 лет до нашего времени среди осетинского населения Северного Кавказа существовал обычай ставить надмогильные памятники, но и о том, что среди осетин в это отдаленное время существовала и грамотность. Ведь не для удовольствия же будущих археологов и историков снабжали они эти памятники надписями... Были, стало быть, тогда осетины, умевшие писать по-осетински греческими буквами. Были затем и такие, кто и надписи мог читать и понимать... А если люди умели писать на памятниках, несомненно, они могли применять это свое знание греческой грамоты и в других случаях жизни...
Весьма возможно далее, что, благодаря присущей грекам того времени энергии принесенная ими в Осетию с их далекой родины многовековая культура привилась здесь сравнительно удачно. Если же мы, много веков спустя, не застаем уже культуры среди осетин и находим их на более низком уровне, то это может быть объяснено теми условиями, которыми была обставлена жизнь того времени на Кавказе... Это была не жизнь, а какая-то жуткая и непрерывная цепь ожесточенных битв, некончаемых войн, вечной борьбы и вечного взаимного истребления. Тут не до сохранения культуры бывает народу.... Тут рады остаются и тому, что кое-как удается в этом страшном огне всеуничтожения отстоять какое ни есть существование.
Книга «Начальное учение человеком, хотящим учитися книг Божественного Писания», как мы сказали, вышла в свет в 1798 г. Таким образом, XVIII век оказался в жизни осетин заслуживающим внимания, погружаясь в пучины небытия, он перед самым концом своим подарил осетинскому народу печатную книгу на родном языке. Еще более удачным в этом отношении оказалось следующее за ним ХІХ столетие. Первые же годы его были ознаменованы возникновением среди людей науки интереса к осетинам и их языку. В самом же начале XIX века наша Академия наук, заинтересовавшись некоторыми вопросами кавказоведения, решила приступить к их исследованию. Работа эта была поручена известному в то время германскому ученому Клапроту. Клапрот в целях наиболее успешного выполнения возложенной на него задачи совершил в 1807-1808 гг. путешествие на Кавказ. Результатом этого путешествия явился труд Клапрота, вышедший в 1812-1814 гг. в Берлине.
Газ. «Терские ведомости». 1915. № 242
«В труде Клапрот, - говорит академик А. Шегрен, - сообщил ученому свету несколько обстоятельнее известия о горном кавказском народе осетинов, а особливо их языке». Благодаря этому, эти предметы обратили на себя особое внимание историков и филологов. По упомянутым известиям Клапрота казалось уже, что язык осетинский, должен почитаться одною из ветвей языков так называемых индо-германских, а потому и сами осетины сродни со всеми как азиатскими, так и европейскими народами, к индо-германскому племени принадлежащими. Для тончайшего определения этого сродства не доставало, однако же, средств, и даже выведенное общее заключение подлежало частным сомнениям, пока сообщенные Клапротом известия оставались без надлежащей тщательной проверки. Как известно, Клапрот при исследовании сродства народов и языков мало смотрел на самое грамматическое устройство последних, довольствуясь по большей части старинным и, конечно, легким, но и в то же время недостаточным и справедливо оставленным способом, состоящим в наружном лексикальном сравнении языков между собою. Сим правилом он руководствовался и в отношении осетинского языка, собирая слегка значительное количество частных слов разного рода, которые он сличал с похожими по-видимому названиями одних и тех же или близких предметов в др. языках. Зато весь грамматический состав был изложен на 10 стр. в скудном очерке, извлеченном из напечатанного в Москве В 1798 г. вместе с подлинником осетинского перевода книги под заглавием «Начальное учение человеком, хотящим учитися книг Божественного Писания» («Осетинская грамматика». С. 5). Несмотря на указанные недостатки, а отчасти, может быть, благодаря именно им, книга Клапрота пробудила в ученом мире интерес к осетинскому народу и его языку. Академия наук решила продолжить исследование осетинского языка. К работе этой удалось приступить только в 30-х годах того же столетия. В тот небольшой промежуток времени, который прошел между выходом в свет труда Клапрота и началом работ по научному изучению осетинского языка, в Тифлисе успели выйти из печати новые книжки на осетинском языке. Вышло их всего четыре. В состав этого нового вклада в осетинскую книжную литературу входили: букварь, утренние и вечерние молитвы, краткий катехизис, литургия, обряды крещения и брака и погребения. Букварь был составлен, а перевод других книг сделан южным осетином Ялгузидзе на южном же говоре осетинского языка. Напечатаны были книжки церковным письмом (хуцури). Академику В. Миллеру, в бытность его в ауле Стур-Дигора, удалось достать экземпляр, по-видимому, одной из книжек Ялгузидзе.
«Она напечатана, говорит он, в Тифлисе в 1820 году с благословения Феофилакта митрополита Грузии и Кахетии грузинским церковным шрифтом и содержит 164 страницы. На одной странице грузинский текст, на другой осетинский перевод. Книга содержит молитвенник (утренние молитвы), катехизис и краткое наставление в христианском законе. Осетинский перевод до такой степени неудачен, неясен и преисполнен такими ошибками и опечатками, что мы имеем мало надежды извлечь из него что-нибудь для изучения звуков южноосетинского говора» («Осетинские этюды». Миллер. Т. І. 1992. С. 1).
Возвращаемся к упомянутой выше работе по изучению осетинского языка. За выполнение его взялся академик Андрей Шегрен. В 1835 г., осенью, он отправился в Тифлис, а отсюда весною следующего года во Владикавказ, где и приступил к изучению осетинского языка. Необходимую помощь в этом трудном деле оказывали ему Владикавказский протоиерей Шио Двалишвили и помощник осетинского пристава, прапорщик Жускаев, бывший воспитанник Тифлисской духовной семинарии. «Согласно с прежде начертанным для ученых занятий моему плану, я, - говорит сам Шегрен, - с самого начала принял намерение приложить всевозможное старание о самом тончайшем и подробнейшем указании внутреннего духа и устройства языка во всем его грамматическом составе и объеме, с самых первых звучных элементов до высшего настоящего развития в синтаксическом употреблении. Почитая язык так, как он существует в устах народа, не нарушим и мы данных, в которых следовало добросовестно и беспристрастно вникать, чтобы убедиться в прежних мнениях и выводах касательно таковых отношений и предположенного сродства осетинского языка с разными другими. Чем совестнее и строже поступал я при моих занятиях по этим правилам, тем более мог я надеяться, что из них вместе ся упомянутыми прежними мнениями и выводами выйдет самая вернейшая справка, и существенное истинное сродство с другими языками, с какими бы то ни было, откроется само собою» («Осетинская грамматика». С. 12). В 1836 году академик Шегрен для поправления здоровья выезжал в Пятигорск и Крым, а весною следующего года (1837) снова прибыл во Владикавказ для продолжения своих ученых занятий. Работа его не всегда протекала в тиши тогдашнего крошечного Владикавказа. Шегрен совершал поездки и по Осетии. Так, например, он бывал в горах Дигории и выезжал в поселения нынешних новоосетинских и черноярских станичников-осетин. Нельзя сказать, чтобы занятия Шегрена представляли из себя нечто особенно легкое, вроде нынешних, например, увеселительных наездов бесчисленных верениц экскурсантов. «Не стану рассказывать, - говорит он, - со сколькими препятствиями и затруднениями, одним лишь решительным самоотвержением и напряженным терпением преодолимыми, я должен был бороться, достигая предположенной своей цели» («Осетинская грамматика». С. 12). В исходе 1837 года работа Шегрена была закончена и он возвратился в Петроград, излечившись от своей болезни и пострадав на возвратном пути от жестоких морозов, стоявших в том году. Зато он привез с собой, как он сам говорил, «изобильные и, по возможности, достоверные материалы к пространному грамматическому изложению осетинского языка по двум главным его наречиям - иронскому и дигорскому». По приезде в столицу неутомимый труженик с непокидающей его редкой энергией принялся за разработку собранных им материалов. Мы не знаем, как относились русские ученые того времени к работе Шегрена, но за границей лингвисты, видимо, следили за ней с напряженным вниманием.
Так, например, германский ученый Потт посвятил задуманному Шегреном делу особую статью «Indo-germanischer Sprachstamm», помещенную в вышедшем в 1840 году в Лейпциге издании «Allgemeine Encyclpadie der Wissenschaften und Künste herausqeqeben von. S. Ersch und 1. G. Gruber».
Газ. «Терские ведомости». 1915. № 244
Некоторые заграничные ученые, судя по названной статье Потта, думали даже, что академик Шегрен держится того мнения, будто осетинский язык является матерью языков германских и что все путешествие Шегрена в Осетию предпринято было с целью обосновать это мнение достаточным материалом. При самом же начале разработки добытых лингвистических материалов перед Шегреном встал нелегкий вопрос: какую азбуку применить для изображения звуков осетинского языка? «Величайшее затруднение, - говорит он, - представляло необходимое установление приличной и особенному характеру языка свойственной азбуки». До сих пор, как мы уже видели, книги осетинские печатались двумя алфавитами - славянским и церковно- грузинским. «Мне надобно было, - продолжает Шегрен, - также избрать алфавит: русский или грузинский. Соображая как будущую судьбу самих осетинов, так и предпочтительную склонность тех из них к русскому письму, которые знали то и другое, я решился в надежде на вернейший и лучший успех принять за основание русский алфавит, несмотря на то, что грузинский, кроме общего внутреннего достоинства, несравненно способнее к выражению звуков, осетинскому языку свойственных» («Осетинская грамматика» Шегрена. 16).
Положив в основание осетинского алфавита русский алфавит, Шегрен для тех звуков осетинского языка, которых нет в русском, изобрел особые буквы, сделав некоторые изменения в существующих уже однородных буквах, а также заимствовал из других алфавитов, латинского, например. B результате этой работы получилась та самая азбука, которой с незначительными упрощениями до настоящего времени печатаются осетинские книги. Таким образом, акад. Шегрен, по справедливости, должен считаться отцом современного осетинского алфавита. В 1844 году труд по разработке материалов был закончен, и в том же году Шегреном был выпущен на немецком языке объемистый том большого формата, содержащий детально разработанную осетинскую грамматику и осетино-немецкий и немецко-осетинский словари (всего 2950 слов). Полное название труда таково: «Iron авзагахур», das ist Ossetische Sprach- lehre, nebstkuzem Ossetisch-Deutschenund Deutsch-Ossetischen Worterbmhe. В том же году затем выпустил и русский перевод этой книги – «Осетинская грамматика с кратким словарем осетино-российским и российско-осетинским». Сочинения Андрея Шегрена Санкт-Петербург. Типография Императорской Академии наук, 1844. Книга посвящена императору Николаю Павловичу. Состоит она из двух частей грамматики и словаря. Первая часть содержит 38 страниц предисловия и 560 страниц текста грамматики. Вторая - 10 страниц предисловия и 297 страниц текста словаря. Академик Вс. Миллер считает труд Шегрена «отличной для своего времени подроб- ной грамматикой («Осетинские этюды». Т. ІІ. С. 2).
В судьбах осетинской письменности работа Шегрена имела, несомненно, громадное значение, хотя и не чужда многих крупных недостатков. Его азбукой, как мы уже сказали, осетины до сего времени печатают свои книги и пишут. По его грамматике изучало свой родной язык старшее поколение осетинской интеллигенции. Эта же грамматика, с необходимыми поправками и дополнениями, ляжет в основание будущих руководств по осетинской грамматике, если, конечно, таковым суждено когда-нибудь появиться. Несколькими годами позже Шегрена, в 1844 году научным изучением осетинского языка занимался еще один ученый, немец Розен. Изучал он, собственно, южный говор осетинского языка (закавказский). Результатом его труда явился грамматический очерк югоосетинского говора под заглавием Veberdie Ossetische Sprache, представленный им в берлинскую Академию наук и помещенный в Abbandbungen der Koniqb. Akademie der Wussen-Schaftenzu. Berlinausdem Tahre, 1845. Вообще, нужно отдать справедливость немецким ученым: ими было уделено заметное внимание осетинскому языку. Так, после книг Шегрена и Розена, на протяжении следующих четырех десятилетий немецкими учеными был посвящен научному исследованию осетинского языка ряд заслуживающих внимания работ. В 1848 году в книге «Zur Vergleichenden Sprachgeschichte» было посвящено А. Шлейхером осетинскому языку несколько страниц. Затем идут труды Фр. Мюллера, Р. Лорка, Я. Залеманка, Г. Гюбшмана, Штакельберга. Выработанная А. Шегреном осетинская азбука и выясненные им грамматические законы осетинского языка должны были в значительной степени облегчить дальнейшую работу по переводу и изданию книг на осетинском языке. И, действительно, после выхода книги Шегрена наблюдается в Осетии усиленная сравнительно деятельность в этом направлении. В 1848 г. в Петрограде выходит в осетинском переводе Псалтырь. В том же году в Тифлисе выходит Евангелие, переведенное на осетинский язык Гр. Мжедловым. В 1861 г. печатаются в Тифлисе три богослужебные книги: 1) Литургия святого Иоанна Златоуста, б) Последование утрени и в) Последование вечерни. В 1862 году выходят в Тифлисе же: а) Последование св. Крещения и Миропомазания в переводе свящ. А. Колиева; б) Соборные послания св. апостолов Иакова, Петра, Иоанна Богослова и Иуды в переводе преподавателя Тифлисской духовной семинарии В. Цораева. В это же время начинается заслуживающая глубокой благодарности осетин издательско-переводческая деятельность архимандрита, а после - епископа Владикавказского Иосифа.
Газ. «Терские ведомости». 1915. № 248
Духовно-пастырская деятельность архимандрита Иосифа (в миру Чепиговский) началась в Осетии несколько ранее: он был назначен управляющим осетинскими приходами еще в 1857 году. Горький опыт вскоре после приступления в отправление новых обязанностей убедил арх. Иосифа, что христианско-проповедническая деятельность его может стать продуктивной только при знании родного языка паствы. Архимандрит Иосиф решил тогда немедленно же взяться за изучение осетинского языка и с этой целью обратился за содействием к осетинам-священникам Колиеву и Сухиеву, а также учителю духовного училища Аладжикову.
Работа по изучению осетинского языка велась при помощи «Осетинской грамматики» акад. Шегрена. Надо думать, работа эта проходила довольно успешно, и арх. Иосиф отдался ей со всем запасом своей энергии. Это видно из того, что вскоре после начала своих занятий осетинским языком архим. Иосиф выступает уже в качестве автора разных книг на осетинском языке. Так в 1862 г. в Тифлисе выходит составленный им осетинский «Букварь» с русским переводом. Через два года «Букварь» расходится весь, так что требуется второе его издание, которое и выходит в Тифлисе в 1864 г. в несколько, правда, сокращенном виде. В 1881 г. «Букварь» выходит третьим изданием, на этот раз во Владикавказе, где одна из типографий, по просьбе арх. Иосифа, обзавелась к тому времени осетинским шрифтом. Третье издание «Букваря», по сравнению с предыдущими двумя, является более полным: обычный текст «Букваря» был на этот раз дополнен составителем краткою осетинскою грамматикою, составленною по Шегрену. В том же 1881 году были изданы Иосифом, теперь уже епископом Владикавказским, составленные им же на осетинском языке две новые книги «Краткая Священная история церкви Божьей Ветхого Завета» и «Священная история церкви Божьей Нового Завета, с присоединением сказания о жизни и успении Божьей Матери, введении христианства в России и краткого объяснения служб церковных». Через два года после этого, в 1884 г., вышел новый, обширный и заслуживший большого внимания, труд епископа Иосифа «Русско-осетинский словарь с краткою грамматикою». Неутомимый епископ, надо сказать, трудился не только сам, но заставлял работать и других. Во время управления своего церквами Владикавказской епархии он всеми силами старался приохотить к переводческой деятельности и подчиненных ему. Благодаря его поддержке некоторые из них просматривают старые переводы богослужебных книг и исправляют их, а потом приступают и к самостоятельным переводам. Так, в 1864 г. протиереем Колиевым, священниками Сухиевым, Аладжиковым, Жускаевым, Цаликовым и учителем Тифлисской семинарии Цораевым был исправлен вышедший ранее в Тифлисе перевод Евангелия. Исправленный перевод затем был выпущен советом Общества восстановления православного христианства на Кавказе в двух изданиях: большим – для употребления в осетинских церквах и меньшим - для школ. В 1865 г. были напечатаны «Служба на первую и последнюю неделю Великого поста». В том же году свящ. Жускаевым были переведены «Пасхальная служба» и «Молитвы к св. причащению и по причащении». В 1867 г. вышли в Тифлисе переведенные священником Аладжиковым «Службы Рождеству и Успению Пресвятой Богородицы».
Такая работа протекала здесь на Кавказе. Но и в далеких умственных центрах все еще продолжал теплиться интерес к осетинскому языку и вообще к осетинской народности. В 1868 г. в Петрограде были изданы Академией наук, под руководством ак. Шифнера, первые тексты по народной поэзии осетин, записанные Д. Чонкадзе и В. Цораевым. Но особенно крупный вклад в дело осетинской письменности дали 80-е годы.
Газ. «Терские ведомости». 1915. № 250
В 1881 г. в Москве вышел первый выпуск «Осетинских этюдов» проф. В. Миллера, заключающий в себе осетинские тексты. Задачу предпринятого труда автор набрасывает в предисловии к первому выпуску. «Осетины, – говорит он, представляют значительный интерес для лингвиста и этно- графа». Первый найдет в их языке несомненные черты иранской группы инд-европейской семьи языков; второй заинтересуется ими как народом нашего индо-европейского рода-племени, сохранившим до наших дней свою особенность и древний склад жизни среди горных трущоб Кавказа и среди других народов, чуждых ему по языку и происхождению. Какая судьба загнала осетин в нынешние места их поселения, какое воспоминание сохранили они о своем прошлом, какие сведения сохранились о них в исторических документах, каков склад их жизни, каковы их религиозные воззрения, какое место занимает их язык в группе иранских языков, каков современный его строй, на какие наречия он распадается, каковы произведения осетинской поэзии - вот вопросы, которые занимали нас в наших занятиях и на которые мы, по возможности, старались дать ответ».
В 1882 г. вышел второй выпуск «Осетинских этюдов», содержащий грамматические исследования осетинского языка и очерк религиозных верований осетин». И, наконец, в 1887 г. – третий и последний, главным образом, связанный с вопросом о происхождении осетин и имеющимися историческими сведениями о них. По признанию научных авторитетов, ответы, которые дал проф. Миллер в этих трех книгах на перечисленные выше вопросы, являются плодом глубокой вдумчивости и глубоких же историко-лингвистических познаний. Для судеб осетинской письменности имеет наибольшее значение второй выпуск «Этюдов». Это тонкая и талантливая работа, с замечательным вниманием прослеживающая наиболее существенные законы осетинского языка. Она устраняет многие из тех ошибок, которые вкрались в «Осетинскую грамматику» Шегрена и, таким образом, завершает постройку начатого последним стройного здания.
Продолжается, хотя и медленно, работа и на Кавказе. Правда, в течение последних двух-трех десятилетий работа по изданию книг духовного содержания замирает, а только в самые последние годы она опять возобновляется, на этот раз в виде издания религиозно-нравственного журнала «Чырыстон цард» («Христианская жизнь»), основанного священником М. Коцоевым и выходящего ныне под редакцией свящ. Х. Цомаева. Зато постепенно начинает выдвигаться вперед книжная литература светского содержания.
Чтобы не удлинять настоящую и без того разросшуюся заметку, мы не будем приводить здесь подробный перечень этих вышедших за последнее время книг. В наших целях будет совершенно достаточным, если мы упомянем только о наиболее обращающих на себя внимание изданиях. Прежде всего, кажется нам, следует упомянуть об осетинском букваре («Райдайан чиныг»), составленном Алмахситом Кануковым, вышедшем впервые сравнительно давно и выходящем скоро третьим изданием. Дело специалистов, конечно, судить, насколько букварь г. Канукова удовлетворяет требованиям, которые предъявляет современная педагогическая наука к книгам этого рода. Следует, однако, сказать, что, по сравнению с «Букварем» еписк. Иосифа, «Райдайан чиныг» г. Канукова представляет довольно заметный шаг вперед. Значительно позже букваря А. Канукова вышла книжка А. Кубалова «Афхардты Хасана». Это одна из первых по времени издания оригинальных (непереводных) книжек светского содержания на осетинском языке. «Афхардты Хасана» - небольшая, сравнительно, поэма, написанная белыми стихами. Герой поэмы - молодой осетин Хасана Афхардов. Его отца убивает один из представителей большой фамилии Мулдаровых. Убийство было совершено еще в то время, когда сын убитого, Хасана, был мал. Проходят годы. Хасана растет, лелея вместе с матерью своей Госама мысль о том моменте, когда он отомстит Мулдаровым за смерть отца. Момент этот наступает. Дорого поплатились Мулдаровы за пролитую ими кровь. В основании поэмы, таким образом, лежит существующий среди горцев Кавказа вообще, и осетин в частности, обычай кровной мести. В авторе виден талант. С взятой на себя задачей он справился удачно. Мрачная картинка, набросанная им, вырисовывается перед читателем со всей ужасной отчетливостью. Поэта упрекали, что он своею поэмой вызывает в читателях «кровожадные инстинкты», с восторгом следя за тем, как Хасана мстит Мулдаровым. Таких упреков А. Кубалов едва ли заслуживает. Наоборот, в нем видна большая доля эпического спокойствия, когда он описывает подробности столкновения Хасаны с Мулдаровыми. Русские читатели могут убедиться в этом по красивому переводу поэмы, сделанному Г. Баевым и помещенному как-то на страницах «Терских ведомостей». Перу А. Кубалова же принадлежит и первый выпуск песен о «нартах» - героях осетинского богатырского эпоса. Это не запись произведений устной народной поэзии, а литературная, обработка в стихах, обрывков богатырского эпоса и соединение их в одно связное целое... Мысль, безусловно, прекрасная, но, к сожалению, первые песни этой большой и трудной работы оказались не совсем удачными. На первом же выпуске издание поэтому прекратилось. Было бы очень желательно, если бы автор продолжил начатое дело. Мы верим, что принятая им на себя задача - вполне ему по плечу.
Лучшим, однако, вкладом в осетинскую литературу являются произведения К. Хетагурова, известного под именем Коста. На тусклом небе осетинской литературы это первая яркая звезда, вокруг которой, быть может, затемнятся скоро другие, более молодые, звездочки. Коста - не только осетинский поэт. Он писал стихотворения на русском языке. Томик его русских стихотворений был издан редакцией газеты «Северный Кавказ» (в Ставрополе). Одновременно со стихотворениями он писал и статьи публицистического содержания. На Кавказе его хорошо знала и русская читающая публика, так как, несомненно, он занимал в семье кавказских публицистов видное место. Но более ярко он проявился как поэт. Это был поэт-гражданин, поэт-страдалец. «Детство не было для Коста «золотым», – писали мы в одном из кавказских периодических изданий в статье, посвященной памяти покойного поэта. Он очень рано лишился матери». К. Хетагуров вспоминает об этом в одном из своих стихотворений:
...Я в пору малолетства –
Жестоко был лишен безжалостной судьбой
Священной радости ликующего детства –
Играть под звуки песни матери родной...
Потом наступила юность... Тоже невеселая, тоже неудавшаяся. К. Хетагуров учился в Академии художеств, но курса не окончил, благодаря неудачно сложившимся обстоятельствам. Пришлось уходить. Покинуть начатое любимое дело. А дальше вся остальная жизнь. Вплоть до тяжкой, мучительной болезни и безвременной смерти.... Упорный труд... Суровая нужда... Гонения... Тоска по горячо любимой родине... Ненависть, выражаясь словами одного его стихотворения, к «бряцанию цепей»... Страстная жажда свободы.... Стремление облегчить невзрачное положение родного народа и сознание своего бессилия в этом деле, являющегося следствием, внешних условий... Едкое чувство одиночества... Поэта-гражданина, под влиянием всего этого покидала порою вера в лучшее будущее. Мрачный пессимизм овладевал им...
Тяжело... Как тюрьма жизнь постыла,
Мрак могильный закрыл все пути,
Взор блуждает в прошедшем уныло
И не ждет ничего впереди...
Ни единого звука участья, -
Тишина, леденящая кровь!
Жизнь без света и призрака счастья,
Без чарующей веры в любовь...
Жизнь без теплой улыбки привета,
Без желаний, надежд впереди...
Хоть бы луч показался рассвета!,
Хоть бы треснуло сердце в груди!..
Так пел поэт в минуты отчаянья... Жутко становится, когда читаешь эти строки. Что-то похожее на мрачный похоронный звон чудится в них... Душа борца, однако, в нем не может мириться с вечным пессимизмом. Она жаждет веры. Она должна верить в то, что «покажется», наконец, «луч» желанного «рассвета»...
После мрачных периодов отчаянья эта живительная вера согревала и Коста. И он тогда ясно начинал видеть, что
Минуты сочтены... Повсюду бьют тревогу...
Он верил тогда, что
Обновленный мир отдастся вечно миру.
С презрением бросив нож, запекшийся в крови.
Поэт оживлялся...
Так прочь же сомненья!
Поднять нам бокалы пора.
За наши идеи, за наши стремленья
Под знаменем братства... Ура!..
И все-таки безвременье сгубило его. Он не вынес его чада. Дышать было нечем. Сил не хватало.
Газ. «Терские ведомости». 1915. № 252
