Социально-экономическое содержание публицистики Г. Цаголова.
Критика им произвола царской администрации
Особенностью статей Г. Цаголова, посвященных характеристике безземелья и малоземелья горцев, является их острота и тщательность анализа. В этом ему большую услугу оказала статистика. Этим отчасти следует объяснить то, что его насыщенные статистическими данными выводы были убедительными и неопровержимыми. Статьи его о положении горцев многочисленны. Итогом этих статей явилась его известная книга «Край беспросветной нужды», вышедшая в свет в 1913 г.
Мы не ставим своей задачей анализ всех его статей по данному вопросу. Мы остановимся в основном на одной статье - «Безземелье в Осетии», вышедшей в газете «Новое обозрение» в 1897 г. Ее анализ даст нам возможность показать Цаголова как знатока земельных отношений горцев вообще, осетин в частности, и вместе с тем страстного защитника интересов горской бедноты.
В самом начале своей статьи Цаголов критикует несостоятельность мнения, которое пропагандировалось и поддерживалось в кругах царских колонизаторов, о том, будто бы «Кавказ богат землями». Немало было в то время людей, которые верили этому предвзятому взгляду. В связи с этим Цаголов отмечал, что пора развенчать это мнение, потому что «оно - ложно, не соответствует действительности» и, как таковое, оно приносит горцам много бед. «На Кавказе, - писал он, - не только не много земли, но даже не хватает и коренным жителям».
Пользуясь официальными данными, а также собственными наблюдениями и сведениями, собранными им прямо в селах, он почти по каждому отдельному осетинскому селению приводил число безземельных. Например, в наиболее крупных селениях Осетии совершенно безземельных дворов в 1897, г., по его данным, было: в Гизеле - 17, Нокау - 29, Кадгароне - 8, Тулатовском - 14, Шанаевском - 12, Алагире - 44, Карагаче - 46, Дур-Дуре - 57, Кора - 48, Урсдоне - 45, Христиановском - 35, Заманкуле - 135, Ардоне 40, Синдзиуе - 104, Даргавзе - 69, в приходах: Нарском – 14, Тибском – 11, Галиатском – 13, Донифарском – 7, Махческом - 9 и т. д. Всего безземельных дворов в то время в Осетии было 834 или 5.661 душа обоего пола. Если учесть, что в этот учет вошли не все осетинские селения, то число безземельных душ в Осетии к этому времени было не менее 6000.
Сопоставляя эти данные с общим количеством осетинского населения, Цаголов заключал, что на 100 осетинских дворов, имевших наделы, приходилось 8-9 безземельных. Иначе говоря, совершенно безземельные крестьяне составляли 1/14 всего населения Северной Осетии. Цаголов в данном случае не говорит о малоземельных крестьянах, которых было еще больше.
Но Цаголов не ограничивался констатацией факта. Он вскрывал причины безземелья в Осетии, причем основные из них он показал правильно.
Он указал на следующие причины, лежавшие в основе создавшегося тяжелого положения трудящихся Осетии:
1) «ошибки администрации» при поземельном устройстве Северного Кавказа вообще, осетин в частности;
2) естественный прирост населения;
3) природные условия;
4) некоторые специфические явления общественной жизни;
5) торгово-ростовщический капитал.
Анализируя их, Цаголов обратил главное внимание на первую и последние две, как на основные причины создавшегося положения.
1. Главной причиной Цаголов считал колонизаторскую политику царизма, т. е. захват лучших земель горцев царизмом, раздача их русским помещикам, военно-казачьим и кулацким элементам, чиновникам и горским феодалам. Но Цаголов здесь воспользовался эзоповским языком; вместо колонизаторской политики самодержавия он говорит об ошибках администрации». Он концентрирует внимание читателя на том, что именно в этих «ошибках» заключается корень всех зол и несчастий, горцев. Раскрывая суть этих ошибок, он подводил читателя к неизбежному выводу о том, что все зло в царизме — в его антинародной политике. Проводя крестьянскую реформу в Осетии, царизм провел ее в пользу горских феодалов и в ущерб крестьянским массам. «При определении поземельных прав горских обществ, - писал он, - наша администрация допустила не мало таких ошибок, последствия которых еще долго будут тормозить экономическую жизнь горцев... Происходила страшная путаница. Явилась, неведомо откуда, масса претендентов на значительные участки земли... Стало процветать везде лакейство. Только простой народ оставался в тени. А начальство работало и работало, кроя и перекраивая разные участки... В результате - масса частных землевладельцев и почти безземельный народ... Масса осетин нагорной полосы осталась вовсе без земли...».
2. Кроме колонизаторской политики царизма, являвшейся главной причиной обезземеления осетинского крестьянства, Цаголов далее правильно констатировал, что и внутри самого осетинского общества действовали такие силы, которые способствовали этому процессу. Одной из них был торгово-ростовщический капитал, который в пореформенное время пустил глубокие корни в Осетии. Он даже несколько преувеличивал его роль, называя его «самой страшной грозой... Ничто так не пускает по миру бедных горцев, как это стоглавая гидра, высасывающая соки народные». Они состояли, главным образом, из местных торговцев. Широкие размеры в Осетии ростовщичество приняло потому, что существовала постоянная нужда масс. Нужда осетинского крестьянства заключалась не только в том, что ему надо было покупать семена для посева, хлеб для прокормления семьи, отбывать всякие денежные повинности и сборы, но у него были еще и «специфические» расходы, которые заключались в уплате за калым, в расходах на поминки, на пиры во время всяких религиозных праздников, в уплате за кровь и т. д.
Куда в этих случаях мог обратиться осетинский крестьянин, не имея денег? Понятно, только к ростовщику. Но дело было не только в этом. Крестьянину постоянно угрожали штрафом или арестом за несвоевременный взнос налогов. Все эти обстоятельства, взятые в совокупности, увлекали горца-бедняка «в цепкие лапы ростовщика». При этом Цаголов правильно подчеркивал особенно вредную сторону ростовщичества, которая заключалась в том, что «ростовщики всегда обеспечивают свои деньги, отдаваемые в кредит, самыми лучшими земельными участками должников. И земли эти неминуемо остаются в руках ростовщиков, так как уплатить долг ростовщику осетин не может вследствие чудовищных процентов: размер их иногда достигает 100 и 200 процентов».
В сельских местностях от крестьян-бедняков каждый день можно было слышать слова возмущения: «Ростовщики одолели! Ростовщики замучили нас, кровь нашу выпили!» Цаголов подчеркивал, что «это не выдумка, это факт, факт не новый, но зато очень и очень отвратительный». Этими ростовщиками не всегда были торговцы, кабатчики, - «нет, среди них много лиц, занимающих те или другие должности. Так, например, на днях нам пришлось слышать от одного интеллигента, живущего в селении, что в этом селении ростовщичеством в самых широких размерах занимается сам старшина, которому должно чуть ли не все подведомственное ему население».
3. Следующая из этих «разорительных» сил патриархально-родовые и феодальные пережитки (калым, поминки, плата за кровь и др.). Цаголов их называл «специфическими» явлениями осетинской общественной жизни.
Чтобы ярче подчеркнуть, как от их исполнения разорялись крестьянские хозяйства, он приводит следующие цифры: на калым и вообще на свадьбу тратится от 100 до 800 руб.; расходы на поминки в течение года достигают до 2000 руб.; в такую же сумму, а иногда и больше, обходилась плата за кровь. Для того времени это были огромные суммы. Чтобы уплатить за кровь, горец-крестьянин прибегал к продаже родовой
земли.
Говоря о тяжелом положении безземельных горцев, Цаголов указывал, что особенно плохо из них жили те, которые находились на землях частных владельцев, в пользу которых они платили высокую арендную плату.
Анализируя внутренние причины, вызывавшие рост безземелья и малоземелья, он в данной статье почти ничего не сказал о таком важном моменте, как эксплуатация осетинского крестьянства народившейся в осетинских селах сельской буржуазией в лице кулаков-мироедов. Но в ряде других своих публицистических статей он об этом говорит очень ярко.
Следует отметить, что Цаголов в 90-х гг. еще несколько идеализировал сельскую общину, хотя уже в начале 900-х гг. он от этого взгляда отказался. Говоря о вышеизложенных причинах роста безземелья в Осетии, он неправильно констатировал, что эти причины якобы сильнее действуют в нагорной полосе лишь только потому, что там форма землевладения не общинная, а общинно-родовая, подворная, что последняя, общинно-родовая, подворная форма землевладения «не в силах выдержать напора этих причин, так как при ней каждый член рода считается полноправным хозяином своего участка, который может быть продан им кому угодно, хотя и с согласия рода, впрочем необязательного». Если же эти причины в плоскостной Осетии действуют слабее, то потому, что здесь они «разбиваются о твердыню общинного землевладения».
Считая общину на плоскости «твердыней», Цаголов еще ясно не представлял себе, как подтачивалась и разлагалась она под влиянием развития капитализма в сельском хозяйстве. Через два года он уже не считал ее «твердыней», видел уже ее непрочность, но еще не отказался от ее идеализации; он считал общинное землевладение одним «из самых главных условий благосостояния сельского земледельческого населения», «оплотом против всех социальных треволнений и неурядиц».
Цаголов выступал против кулацкого засилья и его похода на общину; от кулацких прослоек все больше стали раздаваться голоса о том, чтобы общинные земли переделить на паи в вечно-наследственное и потомственное владение. Чувствуя, что это явится огромным бичом для деревенской бедноты, он ратовал за то, чтобы принять какие-нибудь меры против растущего кулацкого нажима и для спасения общины от кулаков. Понятно, в данном случае Цаголов строил себе мелкобуржуазные иллюзии, стремясь задержать ход истории...
«Общинной формой землевладения, - писал он, недовольна сельская буржузия, так называемые «хозяйственные» сельчане... Если предоставить дело самому себе и никаких мер не принимать, то «хозяйственные» сельчане рано или поздно добьются своего. Не нужно забывать, что в наших селениях, как и в русских деревнях, вершителями судеб являются эти господа».
Таким образом, признав «вершителями судеб» в осетинских деревнях развивающееся и крепнущее кулачество, он вместе с тем еще на некоторый период лелеял какую-то искру надежды на возможность спасения общины, хотя вскоре ход вещей убедил его, что это невозможно.
От жестокой эксплуатации кулаков-мироедов больше всего страдала самая обездоленная часть горского населения - «временнопроживающие». Из современников никто не посвятил их положению и защите столько статей, сколько Цаголов. Вплоть до Октябрьской революции они были в центре его внимания. Одних его статей вполне достаточно, чтобы исчерпывающе осветить положение «временнопроживающих». В своих первых статьях он констатировал их безвыходное положение, не предлагая пока каких-либо мер для облегчения их участи.
В 1894 г. он писал об исключительно тяжелом положении временнопроживающих. Он отмечал, что во всех селениях кулацкая прослойка населения организовывает травлю их, не пускает на собрания и в отношении их учиняет всякую подлость. В 1897 г. он вновь пишет об их горемычном положении, констатируя, что «трудно себе представить что-нибудь хуже положения этих несчастных. Гонит их администрация, гонят их сельские власти, гонят их и свои братья-осетины (читай: кулаки - М. Т.); сельские власти облагают их поистине чудовищными платежами (от 80 до 100 руб. в год), а администрация поддерживает «братьев-гонителей» и сельские власти, не принимая никаких жалоб от гонимых». В конце статьи Цаголов гневно восклицал: «Будет ли когда-нибудь конец мытарствам этих горемык!»
Но голос передовых людей Осетии, как и на других окраинах царизма, оставался «гласом вопиющего в пустыне». Как местные «народоправители», так и царское правительство, как и следовало ожидать, сохраняли полное равнодушие и беспечность в деле разрешения или облегчения страданий «временнопроживающих».
В 1901 г. в статье «К вопросу о временнопроживающих» Цаголов отмечал, что вопрос об этой категории крестьян дошел до такой крайности, что «приобретает далеко не второстепенное для нашей области значение», поэтому, писал он, над ним «стоит подумать».
Острота вопроса усугублялась тем, что число их из года в год возрастало; ряды их пополнялись, главным образом, жителями нагорной полосы Осетии; исключительное безземелье и малоземелье самым безжалостным образом гнало горцев на плоскость.
Безземелье в нагорной полосе было настолько катастрофическим, что жизнь в горах стала невыносимой. Здесь голод был постоянным спутником горца. В работе «Край беспросветной нужды» Цаголов говорит, что жизненные запасы на год были настолько мизерными, что в каждой семье, если бы даже питались более или менее нормально, «лишних ртов» из 7 было 61.
«Как быть с временнопроживающими?» - этот вопрос не сходил с уст передовой осетинской интеллигенции.
Цаголов в своей статье предложил ряд мер, проведение которых значительно могло бы облегчить положение «временнопроживающих» в земельном отношении. C этими мерами К. Хетагуров полностью солидаризировался.
Кулацкие элементы осетинских селений, видя страшные бедствия «временнопроживающих», вдобавок травили их, бесцеремонно поносили их, что они бедны якобы потому, что не хотят работать, лодырничают и т. п. Цаголов сурово осуждал эту злобную клевету кулаков и, в противоположность этому, вскрывал действительные причины их бедствий. Он писал, что «бедны все эти люди потому, что их заставляют быть бедными общие экономические и социальные условия».
На основе богатых статистических данных Цаголов убедительно раскрыл содержание своего основного тезиса, - что «податное обложение, несоразмерное с платежными силами поселянина, ведет его к обнищанию и тормозит его развитие».
Горцы до 60-х гг. XIX в. государственных повинностей не платили. Это не значит, что они вообще их не знали. Каждое из горских обществ по произволу того или другого местного начальника выполняло всякие платежи и повинности.
В начале пореформенного периода одним из моментов «Экономического» освоения Кавказа было привлечение горцев к выполнению государственных повинностей. В 1866 г. была введена подымная подать. Издавая акт об этом, наместник Кавказа великий князь Михаил предупредил горцев, в частности осетин, что «в случае беспорядков и мятежа», как результата их недовольства: новым налогом, «они потеряют право на отведенную им теперь землю»...
Подымная подать в плоскостных селениях Осетии была установлена 3 руб., а в горных обществах - от 75 коп. до 1 руб. 50 коп. Но это было вначале. В дальнейшем размеры ее росли.
Вместе с тем по основным пунктам, поскольку это позволяла цензура, Цаголов подвергает основательной критике и эту налоговую систему. «Мы не можем, писал он, - согласиться с некоторыми заключениями областной администрации по этому важному вопросу. Несправедливо и разорительно для населения исчислять сумму будущего земельного налога по окладу последней подымной подати». Здесь Цаголов резко обвинял областную администрацию в том, что она игнорирует новые исторические условия. Дело было не только в том, что горцы в 1866 г. платили подымной подати значительно меньше (135 тыс. руб.), чем в 1895 г. (почти 200 тыс. руб., без учета военного налога в 42 тыс. руб. с мусульман). Администрация не учитывала еще того, что к 90 гг. всякие сборы (земские, мирские и другие, которых не было в 60-х гг.), достигли огромных размеров. Так, к 90 гг. земские и мирские сборы, собираемые с горцев Терской области, составляли 400 тыс. руб., т. е. сумму вдвое большую по сравнению с подымной податью. К этому следует добавить военный налог в 42 тыс. руб., уплачиваемый горцами-мусульманами взамен воинской повинности. Таким образом, по исчислению Цаголова, горцы Терской области уплачивали подымной подати, мирских и земских сборов и военного налога не менее 650 тыс. руб. Но к этим платежам и повинностям необходимо добавить еще ряд платежей, которые в аульных сметах обычно не находили свое отражение, а именно: налог на наем общественных табунщиков и пастухов, в бюджете каждого двора игравший крупную роль (до 200 тыс. руб. в год со всех горцев), дорожный налог (в нагорной полосе) и др.
Налоговое обложение горцев значительно стало возрастать с 80-х гг.; до этого с дыма приходилось всех платежей в горах не свыше 5 руб., а на плоскости от 5 до 10 руб. Для того времени это была значительная сумма.
По какой линии, за счет каких статей происходит рост налогов с 80-х гг.? Во-первых, увеличивается содержание должностным лицам (старшинам и писарям); во-вторых, появляются обязательные платные общественные караульные и рассыльные; в-третьих, появились платежи за земские тройки 1 и медицинскую часть; в-четвертых, в 1883 г. администрация Владикавказского округа по своему усмотрению ввела налог на содержание земской стражи в сумме 24 тыс. руб. В 1886 г. этот налог был отменен, но за эти три года с горцев успели «содрать» свыше 70 тыс. руб.; в-пятых, был введен налог за «следы» похищенного скота; он был введен в начале 80-х гг., но свое «законодательное» закрепление получил при Каханове (9 сентября 1894 г.) в его возмутительном циркуляре «О мерах для удержания туземного населения Терской области от хищничества и в особенности от всяких насилий против лиц нетуземного происхождения». В соответствии с этим циркуляром, «без преувеличения можно сказать, - писал Цаголов, - что народное хозяйство горцев тратит ежегодно до 100 тыс. руб. на уплату за следы на штрафы»; в-шестых, беспрерывное возрастание всевозможных мелких штрафов, которые взыскивали при любых маловажных проступках с горцев. За хранение оружия, например, взыскивали от 30 до 50 руб., причем взыскивали штраф не только с хозяина оружия, но и с его родственников в данном селе (по 5 руб.); в-седьмых, введение «специальных» налогов в отдельных обществах Владикавказского округа. Например, 8 обществ 1 участка данного округа уплачивали на содержание стражи по Военно-Грузинской дороге до 4000 руб. в год и почти столько же за пропажу вещей у проезжающих по этой дороге; а между тем ни одно из этих обществ не проживало по этой дороге и не пользовалось ею. Взыскивая с них этот налог, вместе с тем «администрация никакой заботы о них не проявляет, хотя пять из них ведут полунищенскую жизнь в горах центрального Кавказа без школ...».
Таким образом, Цаголов весьма умело разрешил поставленную задачу, а именно, что существующая налоговая система является страшным бичом Для экономической жизни горцев. Он указывал, что приведенных фактов достаточно, чтобы судить о настоятельной необходимости пересмотреть податную систему, применяемую среди горцев, и «внести порядок в дело раскладки и взимания повинностей всякого рода». Он подчеркивал, что существующий порядок вещей дальше терпим быть не может, ибо «горец в начале года не знает, что с него взыщут к концу года. Штрафы взыскиваются сплошь и рядом внезапно, в самую горячую пору, когда дорога каждая копейка».
В своем анализе всей системы налогового пресса Цаголов обращал внимание на одну важную социальную несправедливость. Он возмущался тем, что и богач и бедняк платили одинаковую раскладку подымной подати; такое же положение было и с мирскими и с земскими сборами. Если богач всегда легко выходил из положения, то нельзя было этого сказать в отношении бедняка. «Он прямо лезет в долги или лишается последней лошади и надела», - писал он.
В связи с этим Цаголов высказывал мысль о необходимости введения поимущественного налога в соответствии не только с количеством земли, но и скота. Он отмечал, что ему во всех осетинских селениях приходилось слышать требования о необходимости введения этого налога «в скорейшем времени, дабы податное бремя распределялось более равномерно». Понятно, подобное требование о необходимости введения «пропрессивного» налога на сходах выставляли не сельские кулаки и ростовщики, а осетинская беднота. Требование осетинской бедноты о введении такого налога являлось отражением обострения социальных противоречий внутри осетинских обществ, отражением глубокой ненависти осетинского трудового крестьянства к алдаро-баделятам, сельской буржуазии и колониальной администрации.
Как видно из изложенного, Цаголов в своей критике существовавшей системы налогового пресса среди горцев Терской области показал себя не только замечательным знатоком экономики и быта горцев, но и защитником интересов горской бедноты. Своей обличительной критикой политики царского правительства с позиций прогрессивного деятеля-демократа Цаголов обращал внимание передового общественного мнения на тяжелую участь горцев, призывал передовых людей Осетии и других горцев ближе заняться судьбами народа, оказывать ему повседневную помощь в его борьбе за свою жизнь.
Публицистическая и общественная деятельность Цаголова характеризует его как горячего патриота своей родины, своего народа. Своими публицистическими статьями, насыщенными богатым фактическим материалом и яркими статистическими данными, он вооружал передовую интеллигенцию необходимым материалом для обличения царского правительства и его администрации на местах.
В публицистике и в поэзии Цаголова большое место занимает критика и разоблачение бездушной царской бюрократии. На Кавказе, в том числе и в Терской области, была многочисленная галерея царских бюрократов, которым чуждо было понимание народных интересов.
Беспощадно разоблачает царскую бюрократию Цаголов в сравнительно небольшой статье «Искатель правды». В ней он рассказывает о мытарствах отставного писаря М. С., которого он встречал в 1897 г., вероятно, в г. Владикавказе. Дело, казалось бы, пустяковое, но М. С. оказался человеком необычного склада ума и характера. 8 лет тому назад, в 1889 г., М. С. продавал на ярмарке в ст. Кавказской лимонад в кувшине. Кувшин был у него разбит жителем той же станицы Д. Осталось только невыясненным, разбил ли Д. его кувшин нечаянно или с целью. М. С. возбудил судебное дело. Суд действительно состоялся и вынес решение о том, чтобы взыскать с Д. в пользу М. С. 7 руб. 50 коп. М. С. получил исполнительный лист и предъявил его атаману станицы. Но последний денег с Д. не взыскал и исполнительный лист больше не вернул. М. С. подал товарищу прокурора жалобу на атамана на его незаконное поведение и с просьбой взыскать с Д. деньги. Ничего не добившись, он обратился к военному министру; не дождавшись от него нужного ответа, он вторично обратился к нему. Но и от него не добился «правды», поэтому обратился к министру юстиции, но и от него не получил поддержки. Под конец он обратился к главноначальствующему на Кавказе. Когда с М. С. встретился Цаголов, он ждал ответа от своего последнего адресата. Но уже прошло 8 лет, как он упорно и без устали добивался правды.
Искателю правды друзья советовали бросить это безнадежное, по существу «мелочное» дело, тем более, что за эти 8 лет его расходы давно превзошли стоимость кувшина, а впереди ждут еще большие и напрасные расходы. Но М. С. отвечал:
«- Вы думаете, мне непременно нужны эти деньги. Вовсе нет. Но мне нужно, чтобы они были взысканы именно с Д.; раз суд присудил взыскать с него 7 р. 50 к., так и пусть взыщут... мне не деньги нужны, а правда, и я добьюсь ее».
Цаголов статью свою закончил таким выводом, который заставил бы читателя призадуматься над окружающим, где царила та же затхлая атмосфера равнодушия к нуждам простых людей. «Из вышесказанного, - заключал он, - читатель, пожалуй, выведет заключение, что этот «искатель истины» человек больной, или, в лучшем случае, человек, привыкший к сутяжничеству. Нет! М. С. человек в этом отношении вполне нормальный, если в нем есть какой и «недостаток», так это искание правды».
На небольших примерах Цаголов и другие его современники раскрывали перед читателями антинародный характер всей политической системы самодержавия, гнилость и продажность всей его бюрократии. Существовавший буржуазно-помещичьий строй они считали миром лжи и обмана, миром страшной социальной несправедливости. Они беспощадно бичевали этот строй за то, что он человека низвел до ничтожного существа, что он простых людей, людей труда, обрекал на горькие страдания и слезы, лишал права на радость, на нормальную жизнь. Они были живыми свидетелями того, как под влиянием развивающегося капитализма и его растлевающей цивилизации тысячи людей выбрасывались на улицы на произвол судьбы, обреченные на голод и вымирание.
Цаголов показывал страшные картины царства нищеты в осетинских селениях, как результат гнета колониальной администрации и местных угнетателей. Он отмечал, что «деревенский люд от постоянных недородов и причин социального характера ослабел экономически до такой степени, что для него не предвидится никакой возможности двигаться вперед. Он подчеркивал, что в селах Осетии всюду «нужда безысходная да огромное поголовное невежество». Все это, понятно, нисколько не трогало царских колонизаторов. Наоборот, таким положением горцев пользовались всякие авантюристы для корыстных целей.
Как журналист-корреспондент он часто бывал во многих осетинских селениях для собирания материала. Много материала получал он и от сельских корреспондентов. Хорошо зная все уголки родного края, Цаголов называл его краем «страданья и труда», краем, который «захлебнулся в пучине волн кровавых» и не видел еще «дней счастливых никогда».
Труженик, человек труда был в центре внимания Цаголова, к нему он пылал горячей любовью. Он питал жгучую ненависть к злым силам, которые оскорбляли, давили его, присваивали труд его; главную цель своей борьбы он видел в том, чтобы уничтожить эти злые силы социальной несправедливости и сделать жизнь трудящихся радостной и светлой.
См.: М.С. Тотоев. Очерки истории культуры и общественной мысли в Северной Осетии в пореформенный период. 1957 г.
